muramur: (Default)
Шли вчера ночью по нашему внутрибульварному захолустью. Из каждой подворотни пахло сиренью, но только из-за закрытых ворот.
Проходим мимо церковной ограды, верней мимо церковного холма, там, где тротуар много ниже по уровню , чем насыпь, а на насыпи - из-за железных прутьев свисает белая сирень. Сияет в свете фонарей, пахнет. Я остановилась и запрокинула голову, а мужчино тут же похромал туда, где можно на опалубку заборчика влезть и начал бочком по забору подбираться к сиреневым гроздьям.

Он эти двадцать метров к сирени продвигается, а я снизу иду у него под ногами и ною:
- Ну не нааадо! ну пожаалуйста, не нааадо! Не надо мне этой сирени! Не надо рвать её, пожаалуйста!
- Надо! Надо! - пыхтит мужчина, пыхтит и лезет. - Ты сама не знаешь, что тебе надо!
- Нет, пусть она растёт, ну пожааалуйста! Если каждый тут сломает по веточке, то её и не останется! Тут садовник есть, он за садом ухаживает, я его каждый день тут вижу, он расстроится.
- Как это - весна и сирени тебе не наломать? - удивляется мужчина откуда-то сверху, - а я уже собираюсь его взять за башмак и тянуть вниз.
- Знаешь, - говорю, если бы я в больнице лежала, а ты бы мне её туда принёс - то можно было бы хоть в райском саду наломать! А так я её уже здесь понюхала и мне радостно! Слезай, пожалуйста!

И мужчино сползает вниз по забору разочарованно. Нету в жизни места подвигу! Бабы - дуры.

Тут же внутри церковной ограды гаснет весь свет, перестают светиться белые гроздья, тонет в темноте колокольня. Где-то на небесах успокоились, вздохнули облегчённо.
А может, просто сторож опустил ружьё.

Облегчение испытала, будто он для меня собирался перьев из ангельских крыльев нащипать, а потом передумал. Извините, ангелы!
muramur: (Default)
Когда любишь кого-то безответно, почему-то всегда очень большое значение придаёшь дню рождения объекта. Оно и понятно - это иногда почти единственное, что толком наверняка знаешь о нём. И почти единственное право и повод, единственная возможность написать, скажем - привет, с днём рождения. И даже получить ответ. И возникает видимость даже не то что тонюсенькой ниточки, а паутинки в пространстве. Он мне ответил, думаешь, он жив, он даже помнит, кто я.

Я часто думаю о том, что невероятно много описания того, как люди влюбляются и любят, то есть самого процесса зарождения и развития любви. Но почти нет описаний того, как медленно, но неизбежно любовь иссякает в любящем сердце. Нет, конечно, всякая любовная история заканчивается когда-нибудь. Яд, клинок, злое письмо, вот кто-то рвёт фотографии, вот, плача и улыбаясь, отправляется к новой жизни, вот встречает кого-то, с кем лучше и радостней. Но почти нет описаний а как, день за днём, минута за минутой. Как ржавеет сосуд любви, как из него уходит в протлевшие щели капля за каплей, или оно всё мелеет, как река в засуху?

В этом смысле память о том дне, когда любимый человек появился на свет - понятный индикатор. Вот ты начинаешь месяца за два думать, что скоро у N день рождения. Может быть, готовишь подарок. Обязательно простой, недорогой, но со смыслом. Придумываешь, как его передать, переслать, может быть, вручить. Что он скажет, как посмотрит. По мере приближения даты усиливается волнение. Если всё прошло хорошо, если улыбнулся, ответил, поблагодарил, потом живёшь с медовым чувством - мир ещё не рухнул, в нём есть я и есть он - пусть не совсем уж и рядом, но так ли велик этот мир в сущности?

Однажды понимаешь, что заранее не думал об этом. Вспоминаешь за день-два. Думаешь уже не с болью, а с азартом: поздравлю. Вдруг ответит? Отвечает вежливо. А если бы и не ответил - рухнуло бы что-то? Да нет, впрочем.

И потом, в следующие годы, почти злорадно понимаешь по прошествии этой даты, что ты - попросту забыл. Ты живёшь, у тебя дела, другие люди, другие, более важные дни рождения, на которых ты сидишь по правую руку от виновника, а не в другом городе у окошка.

И ещё потом, потом, когда проходят годы, ты вдруг снова думаешь: так, наступил апрель, кажется, где-то в эти дни день рождения у N. Поздравить, что ли?
И поздравляешь - только мысленно, счастливо улыбаясь, не страдая больше оттого что не ты сидишь сейчас по правую руку, не ты даришь лучший подарок. Но в этот момент ты искренне радуешься, что он родился когда-то и был в твоей жизни, и вас всё-таки связывало что-то. Вот это - твоя радость о том, что он родился когда-то. Ты будешь думать так, даже когда его уже не будет на свете.

Я не шлю смс, не придумываю их заранее, не ставлю тут никаких ссылок, не надеюсь, что ты услышишь или подумаешь обо мне в этот день.
Я просто пишу в пространство: с днём рождения, N. Ты есть, и мир от этого стал намного лучше. И я совсем забыла о том, что 12 апреля у тебя день рождения - вспомнила совсем случайно и рада, что забыла и что вспомнила. Так бывает. Любовь не уходит никуда, она как вода - из какого бы сосуда она не вытекла через проржавевшие дыры, из какой бы реки не испарилась - она просто растворяется в воздухе, который вокруг нас, вокруг меня и вокруг тебя, вокруг нашего мира. И так ли велик этот мир, в сущности?
muramur: (Default)
Сегодня мне предстоит выйти на улицу и пойти пешком, вот так вот, передвигая ногами. Потом поехать в метро. Я всё откладываю и откладываю выход на улицу, я сижу напротив окна и сквозь стекло мне не видно того, что ниже второго этажа, поэтому мне счастливо кажется, что мир абсолютно пуст.

Я боюсь выходить на улицу, потому что я боюсь там потерять свою любовь. Я сижу, как дракончик на сокровищах, на своей любви и охраняю её. Нет, это не в том смысле, что я стерегу кого-то, не давая ему выходить никуда - напротив, я провожаю его и лелею дни своего уединения, потому что так моя любовь более в целости и сохранности.

Я боюсь выходить и выносить всё это в себе, боюсь отлучиться от своих сокровищ, потому что боюсь, что нечто опять меня отлучит, расплещется, развеется, что-то или кто-то меня отвлечёт, заманит, даст ещё какой-то смысл жизни, а я не хочу, я поддерживаю своё сумасшествие, потому что знаю - стоит только мне выйти, стоит только...

Всё такое хрупкое, такое зыбкое.
Очень, очень, очень.
muramur: (Default)
Обычным осенним дождливым вечером я впервые за много дней вышла из дому просто так и вдруг поняла, как много совсем простых, элементарных вещей я так давно уже не делала: не гуляла одна по ночным улицам, не танцевала, не заплетала дредов, не произносила французских слов, не стояла на берегу океана, не писала стихов, не спала до полудня, не смотрела в бинокль, не разговаривала с незнакомцами, не танцевала, не строила замков из морского песка, не водила собаку на поводке, не бросала собаке палку, не закапывала луковицы цветов в землю, не пекла пирогов, не болтала с подругой всю ночь до утра, не напивалась, наконец.

Я шла и думала о том, что, может быть, меня остаётся всё меньше, может быть, это уже вообще не я а какой-то другой человек, может, этот кто-то умеет что-то, чего никогда не умела я, я шла и шла под дождём впервые за многие дни, просто шла одна по ночным улицам и все незнакомцы заговаривали со мной.
muramur: (tree)
У меня безумные дни, занятые всем чем можно, если начну перечислять, никто не поверит, что всё это может делать один человек в одно время. Кучу всего хотелось бы написать, но нет сил и времени просто остановиться, подумать, пуститься в лирику, потом, потом, потом... Впервые за долгое время вот хотя бы села, стала отматывать свой журнал назад, и добрела до даты 15 октября прошлого года - там жуткий такой пост, тоскливый до безумия, ледяной, похожий на какую-то чёрную дыру.

Я помню, что было в прошлом октябре в этот день. Он просто взял и уехал, потому что ему так захотелось, а он всегда делал только так, как ему захочется. Он уехал, сказав, что, возможно, никогда больше не вернётся, что там есть женщина, горы, море, и у него там будет новая жизнь. Не знаю, хотел ли он, чтоб я просила его остаться, думаю, что нет, но я и не просила. Улетая, он звонил мне из аэропорта зачем-то, а я обозвала его идиотом. И я не просила его остаться, как никогда в жизни не попрошу никого. И он сел в самолёт и улетел. И я думала, что вот-вот умру, я промёрзла вся до костей в той ледяной осени, но я переступала ногами, что-то говорила и даже ела, и я не умерла. А через долгих-долгих 345600 секунд он вернулся. Он позвонил и спросил - теперь всё кончено? И я ответила - я помню - всё было бы кончено, если бы твой самолёт разбился.

С тех пор мы вместе, как это ни странно для наших дней (с)
Наверное, в те дни я просто поняла, что не могу без него.
Не знаю, что понял он и понял ли что-нибудь, если честно, про него не знаю. И стараюсь не задумываться.

И, кажется, я впервые за последний год перестала постоянно мёрзнуть.
В нашем с ним жилище довольно тепло.
muramur: (Default)
Вот в чём люди всегда более, чем в чём-то ещё, боятся признаться - так это в том, что они тоскуют по кому-то. Даже "я тебя люблю" сказать легче, не говоря уж о "я тебя ненавижу".

Потому что "Я тебя люблю" может означать и "мне так хорошо", а вот когда тоскуешь, то это по определению "плохо мне". А люди стесняются признаться в том, что им плохо, особенно в отсутствие кого-то дорогого им. Мало ли, а вдруг ему там вовсе не плохо, а совсем наоборот, тогда, получается, мы себя заранее ставим в приниженное какое-то положение. А это, типа, не комильфо нифига.

Я вот подумала - вот даже если человек, скажем, на войне, и ждёт писем - и то не решишься писать ему ""я тоскую по тебе", потому что это ну совсем признание в том, что ты будто у какой-то стенки стоишь, и выхода нет. Не "скучаю", не "жду", не "думаю о тебе", а вот плохо мне без тебя, ничто не радует, город пуст, все окна заклеены крест-накрест бумагой, бензин кончился, хлебная пайка мала, солнце жарит, но только раздражает, тьфу, о чём это я?

Ищем выход, звоним друзьям, подругам, бывшим мужчинам, пытаемся занять себя нужным-важным, и получается - цель прогнать тоску, постыдное чувство, чувство-насильник, чувство-паразит, убийственное, хуже ненависти.

А, может и не так всё. Худшее чувство - страх. Что, если не бояться?

Я беспомощна. Я зависима. Мне плохо. Я тоскую по тебе.
Я не одинока. Мне есть, по кому тосковать.
muramur: (Default)
Он спрашивает: ты не боишься, что я кого-нибудь встречу?
Вот, говорит, я провёл без тебя целых полчаса в метро.
Вдруг я там встречу кого-то кто мне понравится так, что я про тебя забуду?
Она отвечает: я тоже встречаю кого-нибудь каждый вечер
и забываю тебя среди спешащего люда
но мы оба знаем, что выйдем оттуда
и все нам станут чужими, а мы друг другу - наоборот.

Он спрашивает - а помнишь, я тебя выгонял из дома
Забери свои вещи - говорил тебе в трубку сквозь зубы.
Она улыбается - как можно выгнать того, кому незнакомо
ощущение дома и у кого всегда при себе всё своё -
дождь и спички и медные трубы.

Он говорит - а ведь я тебе изменял
уходил к другим и уезжал с другими.
Она отвечает - от кого уходил - от меня?
Тогда почему ты здесь сейчас, а не с ними?

Он спрашивает её - ты ревнуешь, ты злишься, боишься меня потерять?
Она говорит - боюсь. Она говорит - всё равно потеряю.

Она думает: как же ты, чёрт тебя побери, так влюбился, ты, блядь?
Он вытирает глаза и думает - чёрт побери, не знаю.
muramur: (Default)
Я перестала быть ножом, отчаянно режущим пустоту, я – половинка ножниц, и смысл моего стремления – встретиться с другим таким же острым краем, и разойтись в стороны, и вновь устремиться навстречу – потому что иначе для нас нет смысла быть остриями.

Я познала красоту всех двусторонних вещей, моё любимое число – 69, единственное из нечётных, которое я предпочту чётным. Я разлюбила пустынные улицы и полюбила перекрёстки, я больше не страница в ворде, а снова лист бумаги – ведь у него есть другая сторона. Я смотрю на мир двумя глазами, я хожу и танцую на двух ногах... и, если моя любовь от радости захочет хлопать в ладоши, этот звук будет теперь слышен в пустоте моего странного мира – потому, что теперь у моей любви есть две руки.
muramur: (Default)
Боже, избавь меня от паранойи, укрепи мою интуицию и дай мне разум всегда отличать одно от другого!
muramur: (Default)
Всё-таки жж - зло.
Вот пишешь сюда что-то такое, дурацкое, болезненное, нежное, ну, в общем, как всегда, а мимо проходит даже незнакомый, верней знакомый только виртуально, неплохой в сущности, но сердитый человек и пишет тебе - "что за хуйня", и ты понимаешь, что да, в сущности, хуйня, как и всё, что для тебя вообще хоть сколько то важно, всё хуйня, самое ужасное, что он прав.
Удаляешь всё, а хуйня-то, хуйня никуда не девается. Всё хуйня, всё хуйня - ходишь и говоришь себе, что всё - хуйня. Столько сил сегодня потрачено на то, чтоб убедить себя, что всё не хуйня, а вдруг раз - и оказывается, что хуйня.

Можно я тогда ещё одну хуйню напишу, я в общем просто перефразирую предыдущий удалённый пост.
Была такая шутка, кажется на башорге, не буду её цитировать, баян ибо, про урановые ломы, которые тонут в ртути, а некто там отвечает - вот сам и топи урановые ломы в ртути, идиот.

Так вот я думаю, на самом то деле, что ненависть - это ртуть.
А любовь - это урановый лом.
Со всеми возможными ассоциациями. Да, тяжелее - и именно оттого, что тяжелее - несомненно утонет.
Но дело не только в этом.

А в том, что мы все - те идиоты, которые занимаются исключительно тем, что вот этими вот руками проверяют, утонет ли в ртути - урановый лом.

Простите, нерождественское.
Как-то так получилось.

Upd
Вот предыдущий пост, который я удалила, а сейчас нашла его в сохранённых копиях и хочу, чтоб он здесь был:
Солнечный сочельник, я наконец-то увидела твой город при дневном свете - и каком свете!

Я еду обратно в Москву, молчу и, как всегда, когда подо мной проносится дорога, мне хочется от всего освободиться. И это кажется простым.

Как ни странно, отчего-то именно сейчас, после двух этих чудесных дней - во мне начинает выкристаллизовываться, выпадать сухими ледяными кристаллами боль, и я думаю, что это были всё-таки последние дни, потому что столько поводов для боли, всё, всё, о чём ты так беззастенчиво говоришь, вымораживает меня до костей сейчас, я не признаюсь тебе в боли, но однаждый она поднимется до горла и пойдёт чёрной рвотой, мне кажется, что это будет уже вот-вот, сейчас, под это чередование темноты и огней за окнами это случится и наступит облегчение. Я даже тяну руку за телефоном , чтобы набрать твой номер и выдохнуть "всё", но тут вспоминаю, как ты растирал мне сегодня замёрзшие ноги в том кафе, как ты тёр их, разув меня, как грел мне нос на остановке - и это ничего не значащие глупости, эти мелочи, на самом деле ничтожные перед всем тем, за что я могу тебя возненавидеть - они перевешивают, просто потому что любовь вообще тяжелее ненависти.

И я думаю, что пусть будет ещё один день, я скажу это ещё раз - ещё один день.
И завтра - Рождество.
И я не имею права сегодня вспоминать зло.
muramur: (tree)
Уважаемая небесная канцелярия!
Во-первых, выражаю вам благодарность за позавчерашний буран. Вы хорошо на этот раз всё сделали, глупо как-то, когда снег то выпадет, то растает, а вот это было то,что надо - раз - и всё.

Да, я, конечно, хотела бы к вам обратиться с просьбой. Я знаю, что если я чего-то у вас, дорогие мои, попрошу обстоятельно, вы сделаете так, как я хочу. Но вот думаю - надо ли сегодня просить?

В общем, скажем так: небесная канцелярия, можно, чтоб когда всё надо будет уже под снегом похоронить, чтоб это было именно так - раз - и сугробы, и дороги непроездные, так, чтоб оставалось только повернуть домой.
Но не сегодня, пожалуйста.

Моя земля ещё такая тёплая. И мне всё ещё кажется, что есть, куда идти.
Пожалуйста.
Хотя всё остаётся на ваше усмотрение, вы всё лучше знаете.
Дорогие мои.
Ну и вообще спасибо за всё.

En balance

Oct. 29th, 2007 01:45 pm
muramur: (tree)
Я лежала вчера на плоских камнях волнореза в Остенде и смотрела в серое небо. "Попроси что хочешь у океана - говорили мне, - и всё будет так, как ты хочешь"
Я не пошла к волнам, я лежала и смотрела в огромное октябрьское небо и пыталась понять, чего же я хочу. Вдруг я вспомнила одно слово, промелькнувшее в наших вечерних разговорах, и это слово слилось с цветом неба и улетело наверх моей одной единственной просьбой.

И вот, прошла эта ночь. Квентин играл на флейте, японец с непроизносимым именем - на тубе, подбираясь под микрофон, так, чтоб тот вошёл в самый раструб. Матьё верещал что-то под аккордеон, Тьерри шутил мне на ухо и подносил мне зажигалку, какой-то негр кричал, что он хочет секса, пьяный Мартан вставал и лупил что есть силы по барабанам, нёс какой-то бред в микрофон... Эрик, как всегда, курил одну за другой и прикрывал глаза... Тимоти говорил о том, что он хочет бросить архитектуру и разводить пчёл, пьяные друзья Марка качались и пытались свалиться на пол возле наших дверей, такси подъехало, японец написал мне свой е-мейл и сказал, что я прекрасно танцую, какая-то девочка положила мне голову на плечо, Терри звал меня приходить завтракать, Эрик рассказывал о своей племяннице, которой уже два года и она уже говорит.

Утром Женя написал мне, что только что умер его отец.

Равновесие. Вот оно. Равновесие.
Я легла спать под утро и увидела сон, как я стою на холме, в прозрачном осеннем воздухе. Я не хочу толкать тяжёлые камни на вершину этого холма (с), я не хочу, чтоб меня раздавило таким камнем, который будет мчаться за мной с вершины. Этого камня нет уже и во мне - хотя совсем недавно я ощущала себя картонной игрушкой, какие мы делали в детсве из подшипников - в которой пусто, пусто, и только болтается огромный каменный или свинцовый шар.

Я чувствую себя очень хрупкой сейчас, очень, очень хрупкой, всё так зыбко. Но я стою на этой вершине, и я - сосуд из тонкого стекла, и я снова полна до краёв. Меня можно сломать, легко, меня можно раздавить и разбить, можно запросто пролить то, что сейчас во мне. Нет счастья, нет любви, нет смерти, нет камней, нет свинца - есть только огромное небо и самое потрясающее, что может дать нам Бог - Равновесие.
muramur: (Default)
Какие здесь железные дороги. Таких у нас нет. Десятки линий, сходятся, расходятся, над ними путаница проводов, сотни столбов, стрелки, поезд несётся тихо и стремительно. Он везёт меня к океану. Я прислоняюсь лицом к стеклу, и моя голова - перекрёсток железных дорог.

Остенде тихий маленький город, и я была в нём с добрый десяток раз. В нём железная дорога упирается прямо в океан, по соседству с вокзалом стоят яхты и корабли. Но сейчас, к моему удивлению, Остенде весь шумит и переливается огнями ярмарки, а я то ждала только звука ветра, волн и тишины. Я в каком-то затмении , стараясь не смотреть на светящиеся карусели, иду вдоль набережной, вот ярмарочный шум уже позади, над головой сотнями кружат жирные чайки. В одном из киосков, которые тут рядами на набережной, стоят, обвешанные шелестящей на ветру рыбой, я покупаю себе горячий перчёный суп из улиток и ем его, сидя на лавочке, обжигаясь и дразня подошедших мне под ноги чаек.

Потом я долго иду по песку, на осеннем пляже, конечно же, нет никого, кроме барышни с двумя одетыми в курточки левретками. Нет, впрочем, вон там прямо на сыром песке лежат какие-то безумцы, прямо так, без подстилки, в куртках, обнявшись, сплетясь ногами в джинсах, вокруг них на песке нарисовано огромное сердце. Сейчас отлив.

Потом я всё же оказываюсь на сияющих и неожиданно полных людей узких улочках, иду обратно к вокзалу по ним, а не по берегу. Я захожу в магазины, конечно же, в обувные и в бельевые, и покупаю себе, конечно же, грубые солдатские бутсы и охуенно изысканное, почти неприлично нежное бельё.

В поезде до Брюсселя со мной полный вагон англичан, они приехали на пароме и едут посмотреть Брюссель. Они спрашивают меня о чём-то, как местную жительницу, и я, к своему удивлению, отвечаю им запрсто - я знаю этот город, да. Они называют меня меж собой "леди" - "вот леди говорит, что..."

Англичане пойдут в отель Евростар, а леди возвращается в домик на рю де Ренар , снова топит все печи, потому что сегодня будут гости... пьёт нурофен от температуры и запивает всё тем же порто. Эта жизнь возвращает меня, как ни странно, во времена юности, будто мне лет 17, и я в пустом холодном доме на Лахте или на одной из осенних дач Хотьково, в жизни столько невидимых нитей, и иногда они становятся ощутимы, ты вдруг попадаешь в них, как в колыбель для кошки.

Я думаю о себе, что я сейчас живу, словно персонаж своей же собственной книги, каждый день развивает этот сюжет, но не в моей власти повернуть повествование, и мне остаётся только наблюдать, ждать, что же будет на следующей странице. Что будет за поворотом этих железных дорог - океан или ярмарка. Или и то и другое.
muramur: (Default)
Жуть как всё странно. Я приезжаю в город, кажущийся мне родным будто бы с детства, я иду одна одинёшенька по совершенно пустым улицам, маленькая чужестранка в таком родном городе. Я открываю ключом двор, а дверь в квратиру (я боялась, что она будет заперта и куда мне деваться ночью? - так вот дверь в квартиру открыта нараспашку...я захожу туда, где была последний раз три года назад, наощупь включаю свет...здесь холодно, как на улице. Наверху, там где раньше была свалка, теперь большая чистая комната с огромной кроватью, маленькая старинная фаянсовая печка. "Дров" в тёмном саду оказывается, конечно же, обломками какой-то мебели, я сую этот дров в печку, жгу какие-то цветные газеты, они горят у меня в руках разноцветным пламенем.
Возле кровати компьютер, я его оживляю, есть айсикью, всё что угодно, клавиатура русская, хотя компьютер на вид совершенно допотопный.
Я сейчас лежу в ледяной постели одна в этом городе, в этом "картье латан" прекрасного моего города, в странном доме, в печке горят обломки стульев, я курю и пишу всё вот это и не могу спать. Комната полна дыма. Я надела трусы с надписью "я не принцесса, я королева", хахаха, дурочка-королева в изгнании, я надушила комнату своим артизаном чтоб пахло молоком и мёдом и вишнёвым вареньем.

Ну что, моя радость, прекрасная жопа (тм) всё ищещь приключений, художница своей собственной жизни?
Если я что-то напишу сюда завтра, значит, я не угорела нафиг. Была бы очень романтическая смерть.
Утром пойду за молоком (и мёдом?) буду пытаться научится включать газовую плиту, похожую на те, какие у нас ещё остались на старых дачах.
Са - се ля ви. Са - се ма ви.
muramur: (Default)
Со мной что-то странное случилось сегодня примерно в полночь. Нет, я не превратилась в тыкву, скорей наоборот. Вдруг. Не знаю почему. Я снова стала сама собой. Как будто кто-то меня подменял, ну, знаете, как в сказке Принц и Нищий. А потом дверь открылась и та я, которая где-то прогуливалась под дождём, зашла, отряхнула зонтик и говорит:
- Ну что, развели тут, понимаешь, бордельеро!

Короче. Я чувствую себя абсолютно счастливой, я сегодня лечу в прекрасный волшебный город, мне хорошо, как не было уже давно, я ничего не боюсь, йооооооооооо!!!!!!!!!!

Увидимся!
muramur: (Default)
У ныне любимого юзера [livejournal.com profile] inna_otsedova прочла в журнале что-то вроде: "Чему суждено сгореть, то не должно гнить".
Я видела пожар, совсем рядом со своим деревянным же домом. Я видела, как сгорело всё, что было у людей - это продолжалось 30 минут - дотла - и это было одним из самых страшных видений в моей жизни.
Я видела, как всё, что было у человека, сгнивает заживо. Красота, ум, любовь, юное тело. Пожалуй, да - если выбирать между тем, что может гореть и гнить, лучше пусть сгорит, за пять дней, с субботы до среды, а впрочем где разница - и то и другое - реакция окисления, жизненный процесс, самый распространённый на этой планете.

Вот тут задумываешься о времени. Всё дело в нём. Горит быстро, секунды, минуты - гниёт долго - долго ли? Что наши годы и секунды в вечности, не одно ли и то же?

Когда ждёшь, ждёшь не дни и месяцы - ждёшь каждую минуту, каждую секунду. Человек, сидевший у одра своей любимой жены, поседел за ночь, как седеют за жизнь. Спустя два года он говорил мне, что с трудом борется с желанием пойти и откопать её, и ещё раз взглянуть - он видел, как она сгорала, что ему теперь ужас того, как она сгнила - он не боялся, он любил.

Что чувствует тот, кто приговорён к смертной казни, за три дня до смерти? Сколько страшных минут и секунд он проживёт, и не вечность ли они? Что чувствуют любовники, знающие, что через три дня всё кончится? они смотрят на часы, но не потому, что торопят время, а потому, что считают, сколько им ещё осталось - семнадцать минут? шестнадцать? И всё, пора уходить. Выходите, осуждённый, вас пора расстреливать.

Песню такую слышала - "Остановился Икарус девять минут назад" - не десять, хотя так было бы логичней. Девять. Потому что, когда горит, есть смысл в каждой минуте.

Вот только что шла к себе домой - женщина пропустила меня на переходе и стала выезжать на главную - и раздался удар. Всё решили секунды. Те секунды, в которые, возможно, она затормозила, чтоб пропустить меня. Она осталась цела, кстати. Разбита машина.

А я иду, не останавливаясь, я думаю о том, что должно сгореть и сгнить, и надо ли мне откапывать то, что сгнило - или лучше построить что-то там, где сгорело, как, кстати, и сделали те самые погорельцы.

Я иду и дышу, и вот что я думаю - дыхание - есть третья часть этого процесса, процесса жизни. И именно оно для меня важней всего, пока что.
Я сгораю, я умираю, я буду гнить когда-нибудь и кто-то наверняка будет хотеть откопать меня и ещё раз взглянуть в мои глазницы, но сейчас я дышу - каждый вздох приближает меня к концу, и из всех видов земного окисления я выбираю дыхание, и у меня ещё есть время - у меня есть Время. Семнадцать минут...шестнадцать...девять минут...
muramur: (Default)
Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket

Фото Вити Григорьева, экспозиция Вити Григорьева и Марка Ли.
muramur: (Default)
Уже не в первый раз именно в те дни, когда мне как-то не очень весело, ко мне заходит Серёжа. Он приезжает из своего другого города, в который как-то раз взял и уехал, и всегда заходит ко мне.

Позавчера мы с Серёжей едем по моим делам на его только что купленной машине. В ней правый руль, и я сижу как бы на своём месте, но при этом мои руки и ноги совершенно свободны и я могу просто сидеть и смотреть на вереницы огней. Это как-то очень уютно, Серёжа так хорошо рулит и ничего не боится, в этой новой машине очень просторно и тепло. Он не взял с собой музыки, и я подарила ему два своих любимых диска - их мы сейчас и слушаем, и Серёже моя музыка нравится. Он просто спросил меня - не надо ли тебя куда-нибудь отвезти, а мне как раз надо было съездить, а я так устала, а тут и он, как ангел на новом автомобильчике.

Я еду, болтаю с Серёжей, слушаю музыку и вспоминаю, как несколько лет назад Серёжа сидел на моей кухне, худой, усталый, с ввалившимися щеками и ел гороховый суп из миски. А я смотрела на него, мне было его жалко за то, что ему так тяжело и неуютно в этом холодном тёмном городе, а я в общем-то только и могу, что налить ему супу. И ещё мне было дико стыдно - за то, что я так сильно люблю Серёжу и всё время хочу подойти к нему и обнять его - он такой высокий, что я получаюсь как раз с него ростом, если подойду и обниму его, когда он сидит, а я стою. Мне было стыдно за свою любовь и нежность к Серёже, ведь он совсем ещё ребёнок, совсем-совсем как сильно младший братик, а я всё равно его люблю.

И ещё я помню, как провожала Серёжу на вокзал, когда он уезжал в другой город навсегда. Я отвезла его на своей машине, заехала на привокзальную парковку, а не просто высадила его - и пошла с ним вместе почти до поездов. В какой-то момент мне уже нужно было сказать ему "прощай", и я не выдержала и обхватила Серёжу, высоко подняв руки и уткнувшись ему куда-то почти в живот носом - он смутился, и я смутилась - мы ни на минуту не забывали, что он маленький, а я - взрослая, но втот момент мне показалось, что и я сама - маленькая, беззащитная, жалкая. Да, именно жалкая. Я повернулась и пошла прочь, нет, конечно, я сказала ему - "Ты возвращайся, Серёжа", но я знала, что он никогда не вернётся, даже если вернётся, вот и всё.

Я села в пустую теперь машину и поехала куда-то. Я нарушила все правила дорожного движения разом - я ехала без фар, я повернула зачем-то направо, а мне надо было налево и я пересекла сплошную, в довершение всего у меня не было талона техосмотра - и сразу же за перекрёстком меня остановили гаишники. Я вышла из машины, понимая, что наказание будет заслуженным, но мальчики в форме, глядя на моё лицо, спросили меня: "С вокзала едешь?" -"да" - "провожала кого-то?" - "да". И они всего-навсего велели мне включить фары и быть осторожней, я включила фары, ехала и плакала, и свет встречных огней расплывался в моих глазах, а я повторяла сама себе - "ты всё-таки держалась, деточка, ты держалась, умница".

И вот теперь Серёжа приходит ко мне всегда, когда приезжает - "да ты вообще не меняешься!" - говорит он мне весело. И зовёт меня ужинать, и кормит меня, потому что ведь "давай-давай, тебе надо поесть", и везёт меня, усталую, по моим делам, и он такой большой взрослый мужик, такой красавец и такой же милый, но теперь мне кажется, что он взрослей меня, и от этого мне так хорошо и спокойно с ним.

Я, конечно же, всё ещё очень люблю Серёжу. Я ужасно рада его видеть. Я улыбаюсь ему, тянусь поцеловать его, особенно когда он сидит на стуле в моей кухне. Но ничего не вздрагивает во мне, когда я закрываю потом за ним дверь, до удивления не вздрагивает, потому что куда-то делась та девочка - та взрослая, намного старше него слишком серьёзная девочка, которая провожала его тогда, таким же осенним вечером.

Я думаю об этом в недоумении - куда деваются те девочки из нас, куда вы их гоните, любимые наши мальчики, в какие страны, куда они улетают по осени? Мне жалко их, этих девочек, которые тянулись к вам и плакали по вам, а потом от них ничего, ни-че-гошеньки не остаётся, и вы взрослеете и стареете, наши милые мальчики, вы становитесь настоящими мужчинами, учитесь отвечать за всех и за нас тоже, или это вам так кажется... а мы всё живём да живём, изгнав из себя девочек и внешне оставаясь ими - мне жаль этих девочек, мальчики. Они такие хрупкие и от них в сущности совсем несложно избавиться, это говорю я как взрослая, много пережившая женщина - я ведь такая и есть.

А вам их жаль? Впрочем, какая разница.

Серёжа, спасибо всё-таки тебе. Приходи всегда, когда приедешь! Я так рада видеть тебя!

О тебе

Oct. 5th, 2007 03:00 am
muramur: (tree)
Ты говоришь, тебе нравится, когда я пишу о тебе? Я напишу. Мне хочется писать о тебе только нежное, очень нежное, бесконечно нежное, пока ты спишь там, в доме среди ещё не облетевших деревьев, а я не сплю здесь - я хочу написать о тебе нежно, потому что ты спишь, и ночь, и дождь, и всё вот это, как всегда бывает в октябре. Но я отчётливо вижу - я вижу, как однажды мы убьём друг друга неизвестностью, а потом оба сделаем контрольный выстрел плохими новостями - и пойдём в разные стороны, довольные результатом, я знаю, что однажды это будет и это будет именно так, и от этого мне ещё сильней сейчас хочется писать о тебе очень нежно, безумно нежно, бесконечно нежно.
muramur: (tree)
Осень. Я стою на самом краю и боюсь упасть. Так всегда бывает осенью. Боюсь не удержаться, покачнуться, соскользнуть, осыпаться, как осенние листья, сорваться с мокрой крыши умирающей птицей, лететь в эту склизкую мглу, в засасывающую неизвестность. Боюсь тёмных улиц, внезапно ставших незнакомыми, боюсь незнакомцев, внезапно ставших ласковыми, только бы не поддаться, не оглянуться, не провалиться, не то унесёт в тёмное царство.

Мне нужно разговаривать, говорить с кем-то. Я разговариваю ночью по айсикью с Малознакомым Мужчиной Из Совершенно Другой Страны.
Тебе грустно? Ну ведь я знаю, что тебе грустно - пишет мне Малознакомый Мужчина и т.д.
Вдруг я зачем-то пишу Малознакомому и т.д. - да, знаешь ли, мне грустно. Знаешь, пишу я - я давно уже была уверена, что никогда не буду скучать ни по кому, но сейчас мне очень хотелось бы увидеть одного человека и, может быть, просто обнять его.
А ты возьми и обними - появляются в окошке буквы.
Это невозможно, он далеко - пишу я.
Неважно - отвечает мне Малознакомый Мужчина Из Совершенно Другой Страны. - Ты всё равно обними его, и он это обязательно почувствует, уверяю тебя.

И я встаю, нажимаю кнопку "sleep", выключаю свет, ложусь в свою постель и обнимаю тебя и прижимаюсь щекой к твоей щеке и в подушку, которую я обхватила руками, сами собой текут слёзы, и я срываюсь и падаю, падаю, падаю, падаю, падаю.
Page generated Sep. 25th, 2017 06:46 pm
Powered by Dreamwidth Studios